У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

коты-воители: раскол

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » коты-воители: раскол » игровой архив » [11.17] take me out into the night


[11.17] take me out into the night

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

take me out into the night
дурман (6 лун) & ягнятник (5 лун) ° луна назад  ° лагерь речного племени и за его пределами
http://funkyimg.com/i/2zSyL.gif

0

2

вереск пахнет безумием страсти,
запах вкрадчиво втёк в холмы
неожиданным сопричастием
к тайнам, коих не знали мы.


[indent] Она никогда прежде не знала, что случается, когда уходят. И уходят не просто, не оставляя чего-нибудь напоследок, как кусочек старой доброй памяти, а уходят непременно и навсегда. Исчезают, растворяются, пропадают со всех карт, из всех справочников, оставаясь верно только в одном месте — в голове.
[indent] В этой голове, прежде всего лёгкой и полной весёлой мысли, а теперь — тяжёлой от свинца горечи и расстройства сновидения. А мысль теперь далека от беззаботной и сладкой весёлости будней, теперь она полна только одним переживанием и тою неизвестностью, которая встаёт перед оставленным и брошенным существом на произвол тяжёлых испытаний, коих он совершенно не просил.
[indent] Она никогда прежде не знала, что случается, когда уходят. И незнание это тем было страшнее для её робкого стеснительного сердца, чей огонь прежде умильно загорался яркими всполохами, а сейчас совершенно опустело к пламени живительному и буйному в своём цвете. Она осталась одна со своим трудным произволом, с которым не знала, как разрешиться. Она совсем ничего не знала. Она совсем не была готова этого узнавать. Даже через десятки лун, полных опыта и признания, она не бывала готовой этого принимать.
[indent] И глаза её, большие, влажные, светло-зелёные, смотрящие теперь только на лапы соплеменников и на землю, словно бы там есть то, что могло помочь ей осознать и принять случившее, как должное, данное, обязательное, больше всего говорили о неспособности молодого пылкого сердца переживать расставания длинною в жизнь.
[indent] Дурман рассталась с матерью слишком рано. Детская её душа, ласковая и просящая, всё ещё стремилась льнуть к тёплому боку взрослой воительницы, чей запах был так схож с собственным её запахом, чей волос был почти такой же и вился примерно также. Ей было важно иметь родительницу — тёплую, мурлыкающую, живую — рядом. Ей было важно слышать её тихий голос, вытягивающий немного звонко её приятное новое имя. Ей было важно услышать ещё раз — хотя бы ещё один раз! — это бодрое и утреннее: «Дурма-а-ан». Ей было всё это важно, ей было это всё важно ещё несколько десятков лун. Ей было важно ещё быть дочерью.
[indent] … И слёзы, сдерживаемые так терпимо, трудолюбиво и долго, тяжёлыми каплями скатились по горячим щекам. И слёзы, сдерживаемые по капле несколько ночей, теперь ринулись шумным потоком, срываясь под лапы, попадая в ноздри и в некрасиво полураскрытые губы.
[indent] «Мамочка, мамочка, мамочка… Ма… ма…»
[indent] Голос её и внутри, и снаружи был преисполнен дрожью, то и дело срываясь на полушёпот и полувизг. Вмиг ощущение одиночества — непереносимого, тошнотворного одиночества, которое случается у существа, понимающего собственную обречённость и опустошённость, в сущности - оставленность во всём белом свете — захлынуло горло её невыносимым спазмом. Дурман хотелось было откашляться, но, подавившись, она зашлась глухим сухим доханьем, которое можно было спутать разве что со звуками леса, который их окружал. Краснея в щеках и в кончиках длинных ушей, она всё же сумела после трудов успокоить горло и лёгкие, которые теперь саднили неприятно и болезненно, при каждом вдохе обдавая гортань и рёбра жгучим спазмом.
[indent] И слёзы, вызванные прежде горьким переживанием случившегося, сделались сильнее от стараний избавиться от тяжёлого тошнотворного сгустка спазма в глотке.
[indent] Но она ведь старается казаться сильной. Казаться, право! Но не быть. Сильной она не будет. Теперь — никакими силами, никаким старанием, никакой возможностью. Когда-нибудь, когда боль потери уляжется, сделается смиреннее и послушнее, тогда, быть может, тогда…
[indent] И она срывается с места. Подхваченная, лёгкая, впервые под вуалью своего горя кажущаяся грациозной и совсем иной, она срывается с места и выбегает из палатки оруженосцев, оставляя за собою только лишь туманную пыль позади. Она срывается с места, хотя ещё точно не знает, куда и зачем бежать. А надо ли вовсе бежать? Надо ли гнаться? Надо ли быть сильнее и быстрее ветра в бесшумную погоду, которая, словно разделяя и понимая, наряду с ученицей таила в своей тишине зловещую правду утраты? Надо ли? Надо?
[indent] Но раз бежит — значит, надо. Раз бежит — значит, необходимо бежать. Не потому, что мнимое Звёздное Племя, не спасшее и не сохранившее родительницу, то приказало, а потому что сердце — девичье и несчастье — к этому жесту сильнее прежнего теперь рвалось. Бежать, сломя голову, не помня, куда и зачем, потому что главное — просто бежать, чувствуя судорогу в длинных неуклюжих лапах, которые теперь переставляются быстро, подпрыгивают, опираются и толкаются, зарываясь когтями в землю и разрывая её на кусочки, как разорвалось на кусочки её маленькое трепещущее сердце.
[indent] И она бежит. Так быстро, как раньше ещё никогда не бегала. И она бы бежала ещё много и долго, предпочитая не останавливаться, но злой рок — о, этот злой рок! — решает иначе.
[indent] И Дурман, спотыкаясь о корень, что не видит в ночной бархатной темноте, влекущей и особенно страшной теперь одинокому и оставленному всеми и всем сердцу, падает на землю, больно ударяясь подбородком о твёрдую почву.
[indent] Ей больно, она плачет и ей никто не нужен.

+2

3

[indent] Лес звал его. Оба его вида: тёмный, лишённый звёзд и ветра, наполненный туманом и вязким воздухом — и живой, настоящий, шумящий в своём незнакомом для никогда покидавшего лагеря ритме. Ягнятник плохо понимал знаки что первого, что второго, бессильно ощущая, что сам ещё слишком мал, неопытен, что он ещё так мало обо всём знает.

[indent] Но он так хотел знать.

[indent] Он проснулся, потревоженный чем-то, и сонно заморгал, уставившись перед собой. Рядом сопели братья, Живучка толкался во сне, неспособный даже сейчас лежать смирно, и Ягнятник поднял голову, уставившись на спавшую мать. Младший жался к ней особенно близко, инстинктивно ища защиту, и Ягнятник на пару секунд застыл, просто смотря на них, запечатлевая в памяти этот момент.

[indent] Ягнятник поднялся тихо и аккуратно вылез из тёплого, уютного гнезда. Он был ещё немного сонный, растрёпанный, медленный, но в груди упрямо ныло, и Ягнятник подсознательно знал, что больше не уснёт. Он замер на пороге детской, подняв голову, устремив взгляд на звёздное небо над головой, силясь понять, почему эти горящие точки видно здесь, но не среди иссушенных крон сумрачных деревьев.

[indent] Шум отвлёк его, и Ягнятник прижался к земле, опасаясь, что это проснулся кто-то из старших, который может увидеть и погнать его обратно в ясли. Но источником шума оказался вовсе не воин, и Ягнятник замер, проследив за Дурман, отчётливо, даже отсюда, слыша её тяжёлое дыхание. Он резко перевёл взгляд туда, на выход, куда можно ученикам, но никак не котёнку, и Ягнятник решился спонтанно, мгновенно.

[indent] Ему повезло, что Дурман отвлекла собой часового: невозможно было не обратить внимания, как она перепуганной птицей вылетела из лагеря. Ягнятник затерялся в камышах, стараясь сильно не шуршать, и был таков, улизнув вслед за ученицей в лес.

[indent] Ягнятник знал, почему Дурман себя так ведёт. Знал, что скрывалось за этим побегом от того, от чего убежать невозможно, но сам был в смешанных чувствах и не знал, что конкретно испытывал. Смерть никогда не была ему знакома лично: семья его была в порядке, — поэтому он не мог осознать в полной мере, что чувствовала Дурман, потерявшая маму.

[indent] Но это было страшно. Страшнее, чем одиночестве в тёмном лесу — всё равно светлом, потому что над головой были звёзды, и вокруг всё было живым, подвижным и пёстрым, совсем не так, как в другом. И Ягнятник побежал вслед за Дурман, зная, что никогда не догонит, если ученица не решит остановиться. Как возвращаться в лагерь, Ягнятник не знал: он отбежал уже далеко, а дороги не запоминал.

[indent] Он нашёл её на земле, плачущую, и остановился, почувствовав, как всё сжимается в груди. Ягнятник замер, безмолвно смотря на Дурман, ранее гонимый желанием её нагнать, а теперь растерянный, что делать теперь, после достижения цели. Он приблизился осторожно, медленно, будто подступая к добыче, а не к соплеменнице, остановился вновь — уже в половине лисьего хвоста, — и проговорил тихо, неуверенно:

[indent] — Пойдём к реке? — он дёрнул ухом, реагируя на внешние звуки, но не находя в них ничего опасного: то ли действительно, то ли из детской неопытности. Ягнятник чуть повёл плечами, поднял взгляд чуть повыше, рассматривая длинные уши Дурман, стараясь не акцентировать внимания на запачканных слезами щеках. — Там будет лучше, — вновь повёл плечами, лишь бы занять себя, неуверенный, почему на берегу должно быть лучше, но просто зная, что так оно и есть.

+1

4

[indent] От земли веяло холодом и печалью. От неё самой веяло и тем, и другим. И голова её, вздёрнутая к небу, только теперь была похожа на череп, обтянутый кожей — серой и неживой, словно у мертвеца.
[indent] А кем она была сейчас? Разве той девочкой, пляшущей самозабвенно и гордо в палатке оруженосцев, взбивая гнездо, полюбовно отнесённое к самому углу, тёмному и тёплому? Разве той девочкой, смотрящей на мать влажным гордым взглядом за новое имя, что получила, как дар, такой нужный и необходимый? Разве той девочкой, что, прижимаясь к вздымающемуся горячему круглому боку родительницы, напевает на ночь вслед за последней еле слышимые слова старой-старой песни, которая жила ещё задолго до появления Дурман? Разве она была теперь той девочкой?
[indent] Она расплакалась громче, шумно всхлипывая носом и протягивая страшные звуки дрожащими ниточками губ. Её звуки — полувскрик отчаяния. Её звуки — полустон опустения. Её звуки — вопль в темноту неба, такого высокого и холодного, усеянного тысячью маленькими точками-звёздами, которые безучастно горят где-то в вышине. И если эти звёзды — глаза Предков, то лучше бы они вовсе не горели сейчас, то лучше бы они вовсе не сталкивались своим сиянием с полутомным одичалым взглядом Дурман.
[indent] Её лицо изменилось. Оно вытянулось, болезненно вздрогнуло в свете и замерло, полное горя и отчаяния. Она впервые чувствовала себя совсем иначе. Она впервые что-то потеряла и теперь была вынуждена предполагать, как жить дальше и жить ли дальше вообще? Но жить, конечно, стоило. И ей было, ради чего. Ради памяти, ради будущего, ради племени, ради себя самой.
[indent] Ради себя самой становиться выше, сильнее, здоровее, терпимее и участливее. Ради себя самой казаться смелее и ярче. Ради себя самой гореть и позволять от белого пламени огня её сердца греться.
[indent] Но, возможно, теперь она это ещё совсем плохо понимала. Разум, помутнённый и всклоченный, терпеливо выжидал своего участия в углу коробки черепной; теперь ещё только сердце вело её в будущий день, который казался страшным продолжением кошмара дня, когда всё оборвалось, сорвалось и исчезло в пучине забвения.
[indent] — Я никуда не хочу, — просипела тихим голосом в ответ Дурман, слыша краем уха, словно сквозь толщу глубокой воды, предложение Ягнятника.
[indent] Она сейчас особенно ничего не желала и не стремилась желать. И слёзы, горячие и громкие, с шумным всхлипыванием носа, тому служили доказательством неопровержимым.
[indent] «Я никуда не хочу. Я совсем-совсем никуда не хочу. Я смотрю на это высокое безучастное небо, вижу высокую голову дерева и понимаю, что ничего… ничего… ничего я не хочу. И это небо – не хочу! И эти кроны – тоже! И реку! И котят рядом…»
[indent] … И котят — рядом.
[indent] Дурман переводит взгляд с лоснящегося блеском небосвода, на котором — тысячи сверкающих глаз Предков, и только теперь понимает, что Ягнятник стоит рядом и выглядит совершенно потерянным. Его вид заставляет сердце внутри горячей от горечи печали клети сжаться, пропустить удар. Он здесь. Он один. Он среди деревьев, темноты, пустоты, среди высоких стволов и высокого неба. Он среди всего этого, как и она сама, но он рядом, и он также одинок в своём неизбежном положении, ведь и Дурман была теперь среди деревьев, темноты, пустоты, среди высоких стволов и высокого неба. И они вместе. И помочь им никто не сумеет.
[indent] — Пошли на шум воды.
[indent] Она поднимается, отряхивается. Сердце пропускает ещё один удар. Ей внутри очень пусто, но боком, этим грязным и тяжело вздыхающим боком, она чувствует тепло, исходящее от тела Ягнятника, который здесь, рядом, который, возможно, будет здесь ещё немного прежде, чем оставить её одну пускать слёзы в реку. Ведь это лучшее — по капле позволять уносить потоку. Возможно, река будет доброй. Возможно, река заберёт и печаль, и все-все слёзы, что она уже пролила и что ещё остались глубоко внутри неё.
[indent] Дурман глубоко вздыхает, стараясь казаться смелее и спокойнее, но лицо её, полное отпечатков тяжёлых бессонных ночей, выглядит вяло и грустно. Глаза же, эти прекрасные сверкающие светом некогда глаза, теперь смотрят в темноте с таинственным блеском пережитого и ещё не оставленного окончательно.
[indent] Она переводит взгляд блестящих глаз на Ягнятника, такого растрёпанного со сновидения и особенно сейчас другого (потому что темнота меняет каждого; потому что в темноте никто никогда не сохраняет свой облик), и задаётся тихим вопросом:
[indent] — Зачем ты вышел из яслей?
[indent] Она не упрекает его. Она не хочет его упрекать. Она не наставляет его. Она не будет его наставлять.

+2

5

[indent] Всё должно было пройти совсем не так. Это должно было быть целым приключением, опасным и рискованным исследованием неизвестного, в тайне от взрослых занудных воинов. Ягнятник должен был тщательно продумать план с Живучкой и подбить младшего на его реализацию, и они бы сбежали втроём, чтобы воочию увидеть лес за пределами лагеря.

[indent] Но по итогу Ягнятник сделал это один, и в такой спешке, ведомый совсем другой целью, что осознал, что сделал, только сейчас. Он нарушил правило — целый закон, он выбрался в темноту и неизвестность, несмотря на то, что был ещё слишком мал и слаб, чтобы противостоять угрозам. Он сделал это. Но видя плачущую, печальную Дурман, не испытывал ни гордости, ни трепета.

[indent] Дурман никуда не хотела, и Ягнятник только беспомощно повёл плечами — снова. Он никогда не умел утешать — даже с младшим, которого могли и обидеть, и довести до слёз, он был грубовато ласков, пусть привык поддерживать его за недолгую жизнь. У Дурман произошло нечто страшнее, чем услышанная насмешка.

[indent] Ягнятник не понимал до конца, что есть смерть. Он и не задумывался над таким, воспринимая как данное, что всё молодое и сильное становится старым и слабым, и тогда вынуждено уйти. Но ведь есть Сумрачный лес, есть место, где бродят духи умерших, а, значит, смерть — это лишь переход на Серебряный Пояс? Тогда почему так больно терять?

[indent] Ягнятник ощутил на себе взгляд Дурман и посмотрел в ответ. Она всё же согласилась, и он почувствовал облегчение. Плеск вод всегда успокаивал: может быть, потому что всегда был слышен в лагере и неотрывно напоминал о доме. Он помедлил, кивнул, смотря в блестящие глаза напротив. Что он должен был ещё сказать? Что должен был ещё сделать?

[indent] А должен был ли вообще? Кто сказал, что он был обязан помогать? Был порыв, была потребность последовать, проследить — воспользоваться неожиданным шансом улизнуть из лагеря, — и Ягнятник засвидетельствовал то, что, возможно, не стоило. Но Дурман не выглядела злой, потому что он застал её в момент слабости. Значит, что-то, но всё же он делает верно? Ягнятник посмотрел на тёмные кроны вокруг, но те хранили молчание и никак не могли помочь.

[indent] — Лес звал, — Ягнятник пробормотал, немного смущённый. Может быть, если бы встреча произошла днём, Ягнятник ответил бы иначе. Может быть, он бы наврал с три короба, чтобы Дурман не рассказала старшим, что котёнок сбежал из лагерь. Может быть, не застань он её в слезах, убитой горем, он бы не сказал это глупое, непонятное, но правдивое.

[indent] Они пошли на шум воды, как и предложила Дурман, и Ягнятник шёл рядом, чувствуя, как длинная шерсть едва касается чужого светлого бока. Полумрак вокруг и звёзды сверху окружали их. Под лапами тихо шуршала пожухлая трава: был разгар Опадающих Листьев.

[indent] Верит ли Дурман в Сумрачный лес? Знает ли, что смерть может быть далеко не концом? Ягнятник слышал, что её мать была староверкой. Значит ли это, что Сумрачный лес не принял её? Тогда куда она ушла, если Звёздного племени нет? Ягнятник покосился на Дурман.

[indent] — Ты так уходила раньше? — он не знал, что спрашивать — точнее, что именно, потому что на самом деле вопросов у него было много, и голова даже немного гудела от мыслей и их обрывков, сонных и смазанных. Ягнятник часто заморгал, чуть прищурился, вглядываясь уже вперёд. Они были близко.

+1

6

[indent] Кроны чуть вздрагивали над головами двух юных существ, шурша почти бесшумно и словно шепча слова старых преданий. И эти слова преданий от тех, кто питался соками земли, на которой она теперь стояла с лёгким волнением в груди, волновали её своими таинствами – неразгаданными, старыми, вечными. Она была в центре всего этого. Они были в центре всего этого. Их окружали деревья, вытянутые и сморщенные, старые и совсем молодые, крепкие и ещё недостаточно сильные, и все они шуршали, шептали, шумели по-заговорщицки, двигая длинными когтистыми лапами-ветками, стараясь напугать два пылких юных сердца, что теперь по воле негласного рока оказались здесь.
[indent] Дурман, прислушиваясь к разговору деревьев между собой, старалась дышать как можно тише: сладкая нега, обволакивающая и волнующая душу, не покидала груди, грея её изнутри своим приятным жаром. И сладкой негой была тайна, которая появляется только в полумраке леса и полусвете ярких звёзд где-то над головами.
[indent] — Лес умеет манить, — робко кивнув, проговорила ученица, пытаясь придать голосу подобие шёпота ветвей над их головами, — Он умеет разговаривать. Даже сейчас, слышишь? Он так тихо перешёптывается, хотя ветра почти-почти нет.
[indent] И будто бы в неопровержимое доказательство своих слов она замолчала, плотно сомкнув влажные тонкие ниточки губ. Они мгновенно слиплись, склеились, сшились между собою. Она вся обратилась в слух: длинные её уши вытянулись, зашевелились, задёргались, стараясь уловить каждое движение в бархатной темноте глубокой ночи.
[indent] И ночью всё выглядело совершенно иначе. Лёгкий образ дружелюбного при свете дня дерева именно в этот момент оборачивался образом страшным. Старые, полудряхлые, полуразрушенные временем, молниями, наводнениями и ужасами стихийной природы стволы только теперь становились в темноте теми, о ком рассказывали матери по вечерам, чтобы любопытные прыткие разумы их детей не рвались за пределы яслей.
[indent] — Приходилось ли мне сбегать прежде? — Ученица скромно улыбнулась в усы, потупив взгляд светло-зелёных глаз. — Ах, да, конечно. Случалось уходить. Темнота манит неопытное сердце, и этому влечению трудно сопротивляться. Но я уходила совсем недалеко, возвращаясь перед рассветом под тёплый…
[indent] Осеклась. Она осеклась.
[indent] Из неё словно выбили воздух.
[indent] Лёгкие опустели. Ком спазмом сжал глотку.
[indent] Она осеклась.
[indent] — … под тёплый бок мамы, — Дурман откашлялась, стараясь унять сжимающееся горло.
[indent] «Успокойся. Будь спокойной. Прошу себя быть спокойной!»
[indent] Она закрывает на секунду глаза.
[indent] Она закрывает на секунду глаза и делает два глубоких вдоха, после которых спазм делается слабее и почти отпускает.
[indent] А после они подходят к реке. Шебуршание её течения манило. Шебуршание её течения врывалось в затуманенный скорбью разум и призывало к жизни, ведь, прежде всего, речному коту было необходимо жить где-то около реки. Она была для него матерью, кормилицей, она была его защитой и спутницей.
[indent] Дурман теперь уже не помнит, каково это было – впервые войти в воду и ощутить единение с потоком, быть потоком, являясь неоспоримой частью всей реки. Она теперь уже этого не помнит, но всё ещё знает, что река ей дорога. Она, словно вода, тягуча, изворотлива, беспокойна и волнительна. Не зря прежде родственница сравнивала Дурман, тогда ещё носившую имя Белена, с ручейком – маленьким, прытким, но чаще всего спокойным и прозрачно-холодным. И она прежде была ручейком, но после – она обещает самой себе это – она вырастет в реку, а дальше – в море, а после – в океан, глубокий и таинственный, полный неизведанного на глубине. Она будет океаном: шумным, волнующимся, смелым, разбивающимся и разбивающим! Она будет. Будет.
[indent] И Дурман присела около кромки воды, свесив длинный хвост в его прохладный поток, убаюкивающий и теперь ещё смирный.
[indent] Глаза её увлажнились, заблестели больше, отражая свет звёзд и месяца на небосводе; глаза её сделались шире от удивления и приятного единения со стихией, внутри и около которой она прожила всю робкую, несмелую жизнь, познавшую только теперь горечь лишения.
[indent] — Я не знаю, что будет дальше. Не представляю. У меня нет сил. Я плачу уже так долго, что кажется – мне правда так кажется – будто прошла целая жизнь. Я беспокойна, и никто меня не слушает. И я сама, должно быть, не хочу, чтобы меня слышали. Я хочу только одного… да, теперь я это понимаю прекрасно! Я хочу только одного – чтобы это отпустило, уступило, ушло, исчезло. На мне появилось столько засечек в ту ночь, что я сама никогда не решусь их посчитать. Их так много.
[indent] Голос дрожал, становился тише. И всё вокруг становилось тише. Деревья уже почти не шумели, только одна река, успокаивая, неслась неспешно, играясь с тонким белоснежным волосом на хвосте ученицы.
[indent] — Знаю: все мы теряем. Кого-то или что-то. Лиходей потерял хвост, я – мать, племя – воительницу, ты – … Что потерял ты?
[indent] Дурман перевела взгляд блестящих глаз на Ягнятника, надеясь уловить в его лице тень изменения.
[indent] Всё также умильно-тихо шумел поток и кроны шептали слова стародавних преданий.

+2

7

эпизод заморожен

[nick]Мастер Игры[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2zURM.png[/icon][sign][/sign][status]гулять по льду[/status]

0


Вы здесь » коты-воители: раскол » игровой архив » [11.17] take me out into the night